shenbuv | Пруст все-таки необыкновенно шмуст

Я его практически постоянно перечитываю, а поскольку читаю, естественно, не только его, то на семь томов уходит год, а то и больше, и за это время память девичья позволяет позабыть первые тома, так что все начинается сначала. И каждый раз нахожу что-то новое, созвучное себе нынешней. В этот шабат было несколько таких кусков, вот, например.

[Госпожа Эльстир] была заурядна, но не проста, так как полагала, что
величественности в обхождении и горделивой осанки требует скульптурная ее
красота, у которой возраст отнял, однако, все чары. Одета она была в высшей
степени просто. Меня трогало, но и удивляло то, что Эльстир по любому поводу
с почтительной нежностью, точно самые эти слова умиляли его и настраивали на
благоговейный лад, обращался к ней: "Прекрасная Габриэль!" Позднее,
познакомившись с мифологической живописью Эльстира, я тоже увидел в г-же
Эльстир красоту. Я понял, что определенный идеальный тип, выраженный в
определенных линиях, в определенных арабесках, которые постоянно встречаются
в его творчестве, определенный канон Эльстир, в сущности, почти обожествил:
все свое время, все мыслительные свои способности, словом, всю жизнь он
посвятил задаче - как можно явственнее различать эти линии, как можно точнее
их воспроизводить. То, что этот идеал внушал Эльстиру, в самом деле стало
для него культом, высоким, требовательным, не допускавшим ни малейшей
самоуспокоенности; этот идеал представлял собой важнейшую часть его самого -
вот почему он не мог отнестись к нему беспристрастно, не мог вдохновляться
им вплоть до дня, когда идеал раскрылся перед ним осуществленным вовне, в
женском теле, в теле той, которая стала потом г-жой Эльстир и которая
наконец доказала ему, - доказать это может только кто-нибудь другой, - что
его идеал достоин преклонения, трогателен, божествен. И какое отдохновение в
том, чтобы прильнуть устами к Прекрасному, которое до сих пор приходилось с
такими усилиями извлекать из себя и которое теперь, таинственно воплощенное,
приносило ему себя в дар, награждая его постоянным и плодотворным общением!
Эльстир был тогда уже не первой молодости, - в этом возрасте ждут
осуществления идеала только от могущества мысли. Он приближался к той поре, когда для возбуждения духовных сил мы нуждаемся в удовлетворении позывов плоти, когда усталость духа, толкающая нас к материализму, и уменьшение активности, связанное с пассивным подчинением различным влияниям, наводят нас на мысль, что, может быть, существуют особые тела, особый род занятий, особые ритмы, которые так естественно претворяют в жизнь наш идеал, что если мы только, даже при отсутствии дарования, воспроизведем движение плеча или поворот шеи, то у нас получится подлинное произведение искусства; это тот возраст, когда нам приятно ласкать взглядом Красоту вне нас, около нас: в гобелене, в чудном эскизе Тициана, найденном у антиквара, в возлюбленной, не менее прекрасной, чем эскиз Тициана. Как только я это постиг, я уже не мог смотреть без удовольствия на г-жу Эльстир, и тело ее утратило
тяжеловесность, ибо я вложил в него мысль, что она - существо бестелесное,
что это портрет, написанный Эльстиром. Для меня она была одним из его
портретов, да и для него, конечно, тоже. Данные, которыми обладает натура,
ничего не значат для художника - они для него только повод, чтобы выказать
свое дарование. Если нам дать посмотреть один за другим написанные Эльстиром
десять портретов разных лиц, то мы сразу же угадаем, что все они принадлежат
кисти Эльстира, и это для нас самое важное. Вот только после прилива
гениальности, затопляющего жизнь, мозг устает, равновесие постепенно
нарушается, и, подобно реке, берущей верх над сильным встречным течением,
жизнь в конце концов берет свое. А пока первый период не кончился, художнику
постепенно удается открыть закон, формулу бессознательного своего дара. Он
знает, какие обстоятельства, если он романист, и какие виды, если он
живописец, предоставят в его распоряжение натуру, и пусть эта натура сама по
себе будет ему безразлична, но она ему так же необходима для его изысканий,
как ученому необходима лаборатория, а художнику - мастерская. Он знает, что
создал великие произведения, пользуясь теми эффектами, какие дает
притушенный свет, прибегая к раскрытию угрызений совести, которые изменяют
представление о вине, изображая женщин, лежащих под деревьями или наполовину
погруженных в воду, точно изваяния. Настанет день, когда его мозг будет так
переутомлен, что натура, которой пользовался его талант, уже не поможет ему
напрячь умственную энергию, - а ведь только из этого напряжения и вырастает
его творчество, - и все-таки художник не перестанет гнаться за натурой и
будет счастлив сознанием, что она тут, близко, ибо она доставляет ему
духовное наслаждение одним тем, что соблазняет его взяться за работу; этого
мало: питая к ней нечто вроде суеверного страха, как будто выше ее нет
ничего на свете, как будто в ней заключена значительная часть его
произведения, в определенном смысле совершенно законченная, он
удовольствуется тем, что будет посещать свои модели, поклоняться им. Он
будет вести нескончаемые разговоры с раскаявшимися преступниками, угрызения
совести и возрождение которых служили в свое время темой для его романов; он
купит дачу там, где туман скрадывает свет; он часами будет смотреть на
купающихся женщин; он будет собирать красивые ткани. Словом, красота жизни,
- выражение, с известной точки зрения бессмысленное, - была той находящейся
за пределами искусства стадией, на которой, как я видел, остановился Сван и
до которой, вследствие оскудения таланта, вследствие преклонения перед
формами, некогда его вдохновлявшими, вследствие стремления избегать малейших
усилий, был рано или поздно обречен опуститься такой художник, как Эльстир.
"Под сенью девушек в цвету", перевод Н.М.Любимова