Рассказ Шолом-Алейхема в переводе Боруха Горина

[shenbuv]

Тоска по дому


Нет ничего на белом свете, о чем рано или поздно не узнают в Касриловке. Нет в мире таких новостей, которые не донеслись бы даже и до маленьких людей. Что и говорить, по дороге они малость устаревают, что и говорить, они не из первых рук – и что с того? Большое дело! У нас даже считают, что это плюс, огромный плюс! Ведь между нами, ну узнают касриловские евреи о нынешних радостных долгожданных, утешительных событиях в мире, на месяц-два, а то и на год позже – не велика беда! Короче говоря, дошло и до маленьких людей в Касриловке, хоть и с запозданием, новое словечко – сионизм. Поначалу что бы оно значило, точно поняли не все. Ну а после, когда в Касриловке догадались, что слово «сионизм» идет от того самого Сиона из молитвенника, что сионисты – это те, кто хочет переправить всех евреев в Землю обетованную, то-то было смеху – наши хватались за бока, животики надрывали! Так хохотали – вся округа слышала. А уж какие шутки отпускали в адрес доктора реб Герцля, доктора Нордау и всех остальных докторов – прямо собирай их, записывай да издавай отдельной книжкой. И хотите верьте, хотите нет, а книжка вышла бы поостроумнее этих анекдотиков и притч, что печатают на оборотах календарей! И вот ведь что хорошо в касриловцах – они посмеются-посмеются, а как отсмеются, обдумывают, и не раз, над чем смеялись, пока не додумаются, в чем тут суть. Так и с сионизмом – сперва над ним насмеялись, наглумились, а потом стали слушать, что про него говорят, читать про него в газетах да друг дружке пересказывать. Ну а потом пошли слухи о каком-то банке, еврейском банке с еврейскими акциями, а раз так, стало быть, речь о деле, о гешефте, о деньгах – ну а с деньгами чего только не провернешь в наше время! Особенно когда имеешь дело с турками в этих красных ермолках, ведь турки-то эти такие же голодранцы, как и касриловцы! Так что касриловцы прикипели к сионизму. Они, сла-ва Б-гу, люди не упертые. Еще вчера казавшееся им немыслимым, как рассечение Чермного моря, сегодня представляется им не сложнее, чем съесть бублик или раскурить папироску! Выкупить у турков Землю Изра-иля – чего проще. Да вы сами подумайте, за чем дело стало? Не в деньгах же закавыка. Да один Ротшильд, захоти он, может скупить всю Землю Израиля, со Стамбулом и турками в придачу! И сговорятся они – сговорятся, как же иначе! – для начала, как водится, поторгуются, но вообще-то рублем меньше, рублем больше – невелика разница! А если турок не захочет продать? Скажете тоже! Почему ему не захотеть? Деньги ему нужны позарез, а кроме того, мы с ним как-никак свои люди, да нет, родня, можно сказать, братья, Исаак и Исмаил… Короче, посовещались, и не раз, – и с Б-жьей помощью учредили организацию – и тебе члены, и председателя избрали, и сопредседателя, и казначея, секретаря, и поверенного – все как у людей. Обязались платить членские взносы – кто копейку в неделю, а кто и две. Парни произносили речи – говорили зажигательно. Слова «сионизм», «сионисты» зазвучали все громче. Имена доктора Герцля, доктора Нордау и других докторов замелькали в разговорах все чаще. Членов станови-лось все больше, взносов собрали столько, что пришлось специально провести общее собрание, надо же было решить, что делать с такими деньжищами: не трогать капитал касриловским сионистам и создать свой фонд, отправить деньги в центр или, подсобрав еще средств, купить акции еврейского банка? Такого шумного собрания, как это общее собрание, доложу я вам, в истории Касриловки и не упомнят. Мнения разделились. Одни выступали за центр: мол, мы должны поддерживать центр, иначе на что центру жить? Другие возражали: центр, говорили они, как-нибудь перебьется и без касриловских капиталов, мы что, подписались весь мир опекать? А Касриловку кто-нибудь опекает? Если б каждый сам о себе заботился – больше было бы толку! Но тут встал председатель, Ноях, зять богача Иоси, парень образованный, но совсем молодой, у него и бородка еще не пробилась, – дал им прикурить: – Четыре тысячи лет, – председатель Ноях так с ходу начал, краснобай был тот еще, – четыре тысячи лет смотрят на нас с этих пирамид. Так обратился к своей гвардии великий Наполеон, когда отправлялся завоевывать Египет. С такими же словами, пусть и с небольшой поправкой, мне хочется обратиться к вам. Вот уже без малого две тысячи лет, братья мои, мы пребываем не на высоте пирамид, а в самом-самом низу. Вот уже почти две тысячи лет мы смотрим, нет, не на нашу гвардию, а смотрим вдаль, не явится ли нам Мессия и не вызволит ли нас, не приведет ли в край наших отцов, в Землю Израиля… Вот уже почти две тысячи лет, как мы постимся 17 тамуза, девять дней не едим мяса и, обливаясь слезами, Девятого ава сидим в рубище на земле, скорбя по разрушенному Храму… Вот уже почти две тысячи лет, как мы по семьдесят и семь раз на дню вспоминаем Сион и Иерусалим. И вот я спрашиваю вас: а что сделали мы ради Сиона, ради Иерусалима?
Стенографов в Касриловке еще не завели, так что ни-кто не записал замечательную речь председателя Ноя-ха слово в слово, и это большое упущение. Так что нам остается довольствоваться несколькими тезисами, которые запали в память, и ограничиться финалом его блистательного выступления. – Ныне же, – так завершил свою речь председатель Ноях, и испарина выступила у него на лбу, – ныне же мы дожили до таких времен, когда старый дряхлый Изя, похоже, очнулся, расправил усталые члены, осмотрелся и взывает к нам: «Дом Иакова, встань и иди!», встаньте дети, идите! Господа, мы не можем ни на кого полагаться, не можем рассчитывать на чудо, надеяться, что нашу работу сделают за нас люди великие, ибо, если мы будем рассчитывать на людей более великих, мы так и будем пребывать в ожидании. Скорее река потечет вспять, чем богач раскошелится на дело Сиона. Только собственными силами мы сможем построить наше великое здание. Сказано же: «Если не я за себя, то кто за меня?» Мы дожили до того, что евреи могут вести речь о собственном еврейском банке, и этим конечно же следует гордиться. Конечно же мы не должны оставаться в стороне, и касриловцы тоже должны иметь долю в еврейском банке. Но хочу поставить вас в известность, господа, пока мы не располагаем суммой, достаточной для приобретения хотя бы одной акции, и отчет об этом вскоре представит наш казначей. Пока не хватает нам большей половины необходимой суммы, а именно пяти-шести рублей. А раз так, нам, братья мои, следует собрать эти деньги тут же, пусть каждый даст, сколько может, но десять рублей у нас должны быть, и никакие отговорки не принимаются. Наши братья во всем мире должны знать, что в Касриловке есть сионисты, что и здесь горит святое пламя Сиона! И пусть доктор Герцль видит, что его усилия не пропадают втуне!..
Аплодировать и кричать «браво!» в Касриловке еще не научились. И слава Б-гу! Чего-чего, а галдежа у нас и так перебор! А если бы у нас еще и в ладоши стали хлопать и кричать «браво!», все бы, не дай Б-г, оглохли. Если тебе так уж не терпится поделиться с товарищем, чего б не потрепать его по плечу, не сказать: «Ну, как тебе наш председатель? А?» – «Краснобай, черт его дери!» – «Вот это дока так дока! Тут тебе и каша, тут тебе и борщ, и Талмуд, и комментарии…» – «Это ж какую голову надо иметь, чтобы все запомнить!» – «Дурак ты! Он же днями и ночами корпит над книгами!» Словом, договорились подписаться на акцию. Но легко сказать – подписаться разом… Это все равно – так у нас говорят – как кошке перебраться через речку. Мы же тут, в Касриловке, у черта на куличках, а банк – в Лондоне, у Б-га за пазухой. Что тут началось – светопреставление, да и только. Шмая, поверенный секретарь касриловских сионистов, пока получил ответ, куда и как посылать деньги, пальцы до кости стер. А когда выяснил, тут на его голову новое несчастье – касриловский поч-тмейстер. Касриловский почтмейстер, разжиревший бездельник, не переносит запаха чеснока (хотя, как говорят, сам лопает его за обедом почем зря!). Стоит в почтовой конторе собраться больше двух евреев, как он затыкает нос, строчит и бормочет: «Шолом… Шлемка… чеснок…» Когда Шмая протянул ему пакет, почтмейстер бросил ему пакет в лицо: – Адрес написан не по правилам. Шмая адрес переписал, так в следующий раз он бросил ему пакет со словами: – Почему сургуч не принес? В третий раз прицепиться было не к чему, и он, осмотрев пакет со всех сторон, разогрел сургуч и стал его запечатывать. При этом расспрашивал Шмаю, что у него за гешефты в Лондоне, да чего это вдруг он шлет туда день-ги. И Шмая возьми да и ляпни, впрочем, может, ему по-хвастаться захотелось – все поверенные же хвастуны, каких мало, – мол, деньги мы посылаем в наш собственный еврейский банк! Почтмейстер выпучил на Шмаю глаза: – Жидовский банк? Слыханное ли дело, чтобы у евреев был банк? А Шмая решил: «Раз ты такой антисемит, я тебе пока-жу “жидовский банк”!» И давай заливать (а поверенные приврать любят!): мол, первее еврейского банка во всем мире нет. Наличными у него двести тысяч миллионов фунтов стерлингов! А на наши это такие деньжищи, что и не сосчитать, потому что за фунт стерлингов дают сто рублей, не меньше. Почтмейстер все запечатывает пакет, поднимая Шмаю на смех: – Брешешь, фунту стерлингов цена червонец. – Так то не простой фунт стерлингов, – не сдается Шмая, – а золотой, он намного дороже! – Ну ты и дурак! – смеется почтмейстер. – Кому ты лапшу на уши вешаешь? Все вы, евреи, мошенники! Вас хлебом не корми, дай только обдурить! Другой на моем месте тебя выпорол бы, а пакет отобрал! Да знаешь ли ты, что мне следовало бы тебя арестовать вместе с твоим пакетом и всем вашим кагалом за то, что отсылаете наши деньги в Лондон? Мы тут пашем, землю зубами роем, а вы, еврейчики, пришли на готовое, мало того, что жрете, пьете, так еще и пересылаете наши кровные денежки черт знает куда, в жидовский банк!.. Шмая, видя, во что он впутался, набрал в рот воды. Он бы многое дал, чтобы вернуть свои слова обратно, но – поздно (да и многие поверенные тоже много бы дали, чтобы вернуть свои слова и записочки, где врак, как в болоте грязи, обратно, но эк спохватились – поезд уже ушел!). Так что и наш касриловский поверенный был рад-радехонек, когда получил квитанцию и ушел подобру-поздорову! А касриловцы стали ждать, когда же им пришлют акцию. Но вот прошел один месяц, и второй, и третий, и четвертый месяц – об акции ни слуху ни духу! Стали наседать на секретаря, то бишь поверенного: может, он не туда послал деньги или не так написал адрес – бедный Шмая знай твердит одно – что, он никогда отправлений не делал, и в комитет, и в центр, и в Лондон?! Эту шарманку он заводил семь раз. Но и литваки – а они истово верующие евреи, – и хасиды – а те сионистов терпеть не могли – только посмеивались: – Ну, что мы вам говорили? Мы же вас предупрежда-ли: выманят из вас пару-тройку рублей – и поминай как звали!.. Но смилостивился Г-сподь над нашим поверенным, и в одно прекрасное утро он получил письмо из Лондона, а в нем черным по белому написано, что акция, на которую он подписался, уже здесь, то есть не здесь, в Касриловке, а на границе, надо только ее растаможить. Но вот прошел еще один месяц, и второй, и третий, и четвертый – а акции нет как нет. Касриловцы поедом едят поверенного: – Где твоя акция?! «Надо растаможить», говоришь? Изводили насмешками: – Чтоб его душу за гробом так же растаможили, да чтоб кровь в сердце поступала у него так же, как к нам эта акция. Бедняга куда только не слал письмо за письмом. «Как же так? – писал он. – Где это слыхано, чтобы столько времени шла по почте одна-единственная акция?! Да если бы ее должны были пропустить через сто таможен, все равно бы давно пришла!» А членов организации он утихомиривал так: – Ну, еще день-другой! Вы столько терпели, так потерпите еще чуток! Вы уже столько ждали, что столько же ждать точно не придется! И как в воду глядел! Не прошло и девяти месяцев, как на имя раввина реб Иойзефла прибыл пакет (наш пове-ренный, бедняга, не хотел больше иметь никаких дел с почтмейстером). Так вот пришел, значит, этот пакет, и в дом этого самого раввина реб Иойзефла созвали всех членов организации на общее собрание. Но, поскольку все евреи, а касриловские евреи и подавно, всегда торопятся, у них всегда времени в обрез, каждый хочет опередить других, чего ж удивляться, что началась форменная свалка: всем так не терпелось потрогать акцию нашего собственного еврейского банка, что они отпихивали друг друга, рвали акцию друг у друга из рук. И долго еще касриловские сионисты любовались акцией нашего еврейского банка: поначалу вздыхали, по-том расплывались в улыбке. Они повеселели, взбодри-лись – у них отлегло на душе, как у скитальца, получившего весточку из дома. Но радость эта была не без грусти. Ноги у них просились в пляс, а глаза были на мо-кром месте. Позже, когда все нагляделись на акцию, раввин реб Иойзефл – он в свалку не лез, стоял в стороне – не желал, чтобы его как раввина пропустили вперед, – попросил: – А теперь дайте и мне взглянуть. Надел очки, всматривался, разглядывал, медленно вертел в руках акцию нашего собственного еврейского банка, и, увидев еврейские буквы, буквы нашего святого языка, надел субботний картуз, и вознес благодарственную молитву «Давшему нам дожить до этого времени…», и при этом не сводил глаз с акции. Лицо его погрустнело, на глаза навернулись слезы. – Ребе! Отчего вы расстроились? – спрашивали его. – Радоваться надо, плясать надо! А вы печалитесь, почему? Раввин реб Иойзефл ответил не сразу. Достал из долгополого лапсердака огромный платок, с простыню величиной, высморкался, но, я так думаю, на самом деле он хотел смахнуть слезу, вздохнул и сказал: – Как же я истосковался по дому! – И голос у него дрогнул.

Comments

[boruch.livejournal.com]

Чудесно.

[shenbuv.livejournal.com]

Ага.

[rivka-doron.livejournal.com]

Вообще, этот его старенький Йойзефл, тихий, понимающий, добрый и не без юмора - это вечный вздох по идеальному раву:) Прочитала и поняла, чего мне раньше в нём не хватало - этого отношения к сионизму. Теперь совсем хорошо:)

[shenbuv.livejournal.com]

Ага, дополняет образ.