![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
shenbuvИз воспоминаний бывшего главного раввина Румынии р. Моше Розена.
Апрель 1954 года. Однажды утром ко мне явились резники, уволенные с бойни, где им без долгих разговоров запретили производить ритуальный убой скота. Верующие евреи остались без мяса.
Начались мои хождения вверх и вниз по иерархической лестнице. Управление мясной промышленности, министерство пищевой промышленности, министерство торговли, министерство сельского хозяйства, министерство культов и пр. Чем выше я поднимался со своими протестами, тем отчетливей понимал, что речь идет не о недоразумении, а о преднамеренной враждебной акции, связанной не с техническими проблемами или, скажем, дефицитом мяса, а с чьим-то сугубо политическим решением.
В ответ мне приводили какие-то бредовые, совершенно смехотворные аргументы, а если я продолжал настаивать, начиналась характерная бюрократическая волокита, в которой вопрос тонул безвозвратно. Кто-то пытался оживить старые байки о том, что "ритуальный убой – это варварство", что "скот, убиваемый по-еврейски, страдает больше" и т.п. Мне пришлось обратиться к специальной литературе, еврейской и нееврейской, с тем чтобы вновь дезавуировать эту дурно пахнущую мотивацию.
Тогда мне стали доказывать, что евреи едят только переднюю часть убитых животных, выедая самое лучшее, а задние части, менее доброкачественные, оставляют другим потребителям. И опять мне пришлось взять в руки старые и новые инструкции, пособия и прейскуранты, после чего я доказал в написанном специально для этой цели меморандуме, что задняя часть выше качеством (бифштексы, антрекоты, котлеты и т.д.), чем передняя.
Ничего не помогало. После нескольких недель бессмысленных хождений по инстанциям – евреи все это время сидели без мяса – я решил обратиться непосредственно к президенту республики, доктору Петру Гроза.
Это был настоящий гуманист, да и знакомы мы были не первый день, и относился он ко мне очень тепло. Короче говоря, мне не пришлось слишком долго стучаться в его двери. Выслушав меня, он моментально оценил ситуацию и пообещал сделать все, чтобы положить конец безобразной несправедливости.
На следующей аудиенции (точных дат я уже не помню) он встретил меня с огорченным видом.
– На совещании, которое я проводил с членами Политбюро, – сказал он, – мне удалось поднять ваш вопрос. И я неожиданно для себя натолкнулся на сильное противодействие и получил категорический отказ.
После чего президент сказал буквально следующее:
– Из-за этой истории я провел такую черную ночь, каких у меня давно не было.
Стало ясно, что ритуальному убою скота препятствуют силы почти неодолимые.
Я направил документ соответствующего содержания самому Георгиу-Деж, но меня даже не удостоили ответом. Казалось, не остается ни малейшего шанса на успех, и я уже начал опасаться новой политической антисемитской кампании.
Прошло еще два-три месяца. Приближалось 7 декабря – день семидесятилетия д-ра Петру Грозы.
Мы направили к нему с поздравлением делегацию раввинов. Как обычно, он принял нас с глубокой симпатией и уважением.
Я получил приглашение на торжественный партийно-правительственный прием по случаю юбилея президента. Прием был организован в здании Великого национального собрания. Уходя из дому, я сказал жене, что ничуть не чувствую себя озабоченным, поскольку уверен, что выступать мне не придется. В таких случаях слово берут представители правительства, партии, армии, науки, литературы, крестьянства, профсоюзов и т.д. А уж если сочтут нужным, чтобы произнес приветствие какой-нибудь религиозный деятель, так на это есть патриарх, который, разумеется, тоже приглашен.
Обычно на таких приемах протокол предусматривал для меня место среди священников других вероисповеданий, довольно далеко от виновника торжества. На этот раз, помнится, между Дежем и Грозой, находившимся в центре, устроился патриарх Юстиниан, а напротив него стоял мой стул. Формально никто не мог бы сказать, что я сижу рядом с патриархом, но фактически мы были за одним столом и я сидел лицом к лицу с президентом и генсеком.
Начались тосты. Когда пришла очередь патриарха и он вытащил из кармана заранее заготовленный текст, Гроза за его спиной наклонился и что-то прошептал Дежу. Патриарх закончил свою речь, и вдруг Деж встал из-за стола, обошел его и приблизился ко мне, что вызвало всеобщее оживление. Он попросил меня произнести тост. Я был захвачен врасплох и заколебался.
– Ведь уже выступил Его Блаженство патриарх...
Но тот подошел техник с микрофоном и поставил его передо мной. Я понял, что происходит. Между тем Деж не без удовлетворения в голосе сказал:
– Уберите микрофон. Господин главный раввин не готов к выступлению. Возможно, он скажет несколько слов позже.
Но я возразил:
– Раз уж микрофон здесь, я скажу тост сейчас.
Говорил я, кажется, неплохо. Между тем Деж вернулся на свое место и снова начал шептаться с Грозой. Они забыли или не замечали, что микрофон находится рядом с ними, поэтому каждое их слово разносилось по всему залу. И пока я говорил, я слышал, так же как и все сидевшие за столами, весьма приятные комплименты и комментарии, которыми два высших лица в государстве сопровождали мое выступление.
Понятно, что произнесенный мною тост был в этих обстоятельствах обречен на успех. Я словно стал героем вечера. Когда меняли блюда, Гроза опять заговорил с Дежем. Тот во второй раз подошел ко мне и спросил:
– Чем мы можем вас угостить? Что вы предпочитаете?
– Большое спасибо, – ответил я, – но вы, вероятно, знаете, что мы, евреи, с недавних пор стали вегетарианцами. Нам запрещено кошерное мясо.
Он усмехнулся:
– Я, собственно, насчет этого к вам и подошел, но, вижу, вы и сами не упускаете момент.
И прямо через стол он обратился к Петре Борилэ, заместителю председателя Совета министров, занимавшемуся проблемами народного хозяйства:
– Пригласите ко мне товарищей, ответственных за мясо.
Это происходило на глазах всего зала. Тут же появился министр пищевой промышленности и еще один высокий чиновник из министерства, оба евреи: Пашку Штефэнеску и Подоляну. Деж сказал коротко:
– С завтрашнего дня – им (показывая на меня) – кошерное мясо.
...Я ел на этом приеме творог, мороженое и фрукты. С точки зрения Галахи мое меню было явно сомнительным, ибо и творог, и мороженое, и фрукты сильно отдавали мясом... кошерным мясом, завоеванным мною ценой удачно произнесенного тоста, призванного накормить тысячи еврейских семей.
В ту ночь в том же зале был еще один человек, чувствовавший себя счастливым. Это был президент республики, д-р Петру Гроза. Когда прием завершился и гости повалили в гардероб, он подошел ко мне, расцеловал в обе щеки и сказал:
– Теперь, ваше преосвященство, я намерен у себя дома угостить вас мясом.
Я возразил:
– Вы прекрасно знаете, что это невозможно. (Гроза вырос среди евреев, и ему были в совершенстве известны наши обычаи и законы). Чаю или кофе выпью с удовольствием, а мясо – нет, нельзя.
Гроза засмеялся:
– Не только вас, но и других ортодоксальных раввинов (он хорошо понимал значение слова "ортодоксальный"), которых вы мне назовете, я приглашаю к мясному столу.
И он сделал то, что обещал. Кухня президента была временно эвакуирована, под наблюдением раввина Саула Кахане туда доставили кошерную посуду, и через некоторое время в доме президента Румынии был накрыт прекрасный кошерный стол.
Среди гостей были министр культов Петре Константинеску-Яшь, раввины Г.Гутман и Н.Альперин из Бухареста, Маргулиес из Галаца, Филипп Клейн из Тыргу-Муреша, д-р Дрекслер из Тимишоары, кантор Рафаэль Рувинский и президент Федерации еврейских общин Румынии Исраэль Бакал.
Отсюда
Апрель 1954 года. Однажды утром ко мне явились резники, уволенные с бойни, где им без долгих разговоров запретили производить ритуальный убой скота. Верующие евреи остались без мяса.
Начались мои хождения вверх и вниз по иерархической лестнице. Управление мясной промышленности, министерство пищевой промышленности, министерство торговли, министерство сельского хозяйства, министерство культов и пр. Чем выше я поднимался со своими протестами, тем отчетливей понимал, что речь идет не о недоразумении, а о преднамеренной враждебной акции, связанной не с техническими проблемами или, скажем, дефицитом мяса, а с чьим-то сугубо политическим решением.
В ответ мне приводили какие-то бредовые, совершенно смехотворные аргументы, а если я продолжал настаивать, начиналась характерная бюрократическая волокита, в которой вопрос тонул безвозвратно. Кто-то пытался оживить старые байки о том, что "ритуальный убой – это варварство", что "скот, убиваемый по-еврейски, страдает больше" и т.п. Мне пришлось обратиться к специальной литературе, еврейской и нееврейской, с тем чтобы вновь дезавуировать эту дурно пахнущую мотивацию.
Тогда мне стали доказывать, что евреи едят только переднюю часть убитых животных, выедая самое лучшее, а задние части, менее доброкачественные, оставляют другим потребителям. И опять мне пришлось взять в руки старые и новые инструкции, пособия и прейскуранты, после чего я доказал в написанном специально для этой цели меморандуме, что задняя часть выше качеством (бифштексы, антрекоты, котлеты и т.д.), чем передняя.
Ничего не помогало. После нескольких недель бессмысленных хождений по инстанциям – евреи все это время сидели без мяса – я решил обратиться непосредственно к президенту республики, доктору Петру Гроза.
Это был настоящий гуманист, да и знакомы мы были не первый день, и относился он ко мне очень тепло. Короче говоря, мне не пришлось слишком долго стучаться в его двери. Выслушав меня, он моментально оценил ситуацию и пообещал сделать все, чтобы положить конец безобразной несправедливости.
На следующей аудиенции (точных дат я уже не помню) он встретил меня с огорченным видом.
– На совещании, которое я проводил с членами Политбюро, – сказал он, – мне удалось поднять ваш вопрос. И я неожиданно для себя натолкнулся на сильное противодействие и получил категорический отказ.
После чего президент сказал буквально следующее:
– Из-за этой истории я провел такую черную ночь, каких у меня давно не было.
Стало ясно, что ритуальному убою скота препятствуют силы почти неодолимые.
Я направил документ соответствующего содержания самому Георгиу-Деж, но меня даже не удостоили ответом. Казалось, не остается ни малейшего шанса на успех, и я уже начал опасаться новой политической антисемитской кампании.
Прошло еще два-три месяца. Приближалось 7 декабря – день семидесятилетия д-ра Петру Грозы.
Мы направили к нему с поздравлением делегацию раввинов. Как обычно, он принял нас с глубокой симпатией и уважением.
Я получил приглашение на торжественный партийно-правительственный прием по случаю юбилея президента. Прием был организован в здании Великого национального собрания. Уходя из дому, я сказал жене, что ничуть не чувствую себя озабоченным, поскольку уверен, что выступать мне не придется. В таких случаях слово берут представители правительства, партии, армии, науки, литературы, крестьянства, профсоюзов и т.д. А уж если сочтут нужным, чтобы произнес приветствие какой-нибудь религиозный деятель, так на это есть патриарх, который, разумеется, тоже приглашен.
Обычно на таких приемах протокол предусматривал для меня место среди священников других вероисповеданий, довольно далеко от виновника торжества. На этот раз, помнится, между Дежем и Грозой, находившимся в центре, устроился патриарх Юстиниан, а напротив него стоял мой стул. Формально никто не мог бы сказать, что я сижу рядом с патриархом, но фактически мы были за одним столом и я сидел лицом к лицу с президентом и генсеком.
Начались тосты. Когда пришла очередь патриарха и он вытащил из кармана заранее заготовленный текст, Гроза за его спиной наклонился и что-то прошептал Дежу. Патриарх закончил свою речь, и вдруг Деж встал из-за стола, обошел его и приблизился ко мне, что вызвало всеобщее оживление. Он попросил меня произнести тост. Я был захвачен врасплох и заколебался.
– Ведь уже выступил Его Блаженство патриарх...
Но тот подошел техник с микрофоном и поставил его передо мной. Я понял, что происходит. Между тем Деж не без удовлетворения в голосе сказал:
– Уберите микрофон. Господин главный раввин не готов к выступлению. Возможно, он скажет несколько слов позже.
Но я возразил:
– Раз уж микрофон здесь, я скажу тост сейчас.
Говорил я, кажется, неплохо. Между тем Деж вернулся на свое место и снова начал шептаться с Грозой. Они забыли или не замечали, что микрофон находится рядом с ними, поэтому каждое их слово разносилось по всему залу. И пока я говорил, я слышал, так же как и все сидевшие за столами, весьма приятные комплименты и комментарии, которыми два высших лица в государстве сопровождали мое выступление.
Понятно, что произнесенный мною тост был в этих обстоятельствах обречен на успех. Я словно стал героем вечера. Когда меняли блюда, Гроза опять заговорил с Дежем. Тот во второй раз подошел ко мне и спросил:
– Чем мы можем вас угостить? Что вы предпочитаете?
– Большое спасибо, – ответил я, – но вы, вероятно, знаете, что мы, евреи, с недавних пор стали вегетарианцами. Нам запрещено кошерное мясо.
Он усмехнулся:
– Я, собственно, насчет этого к вам и подошел, но, вижу, вы и сами не упускаете момент.
И прямо через стол он обратился к Петре Борилэ, заместителю председателя Совета министров, занимавшемуся проблемами народного хозяйства:
– Пригласите ко мне товарищей, ответственных за мясо.
Это происходило на глазах всего зала. Тут же появился министр пищевой промышленности и еще один высокий чиновник из министерства, оба евреи: Пашку Штефэнеску и Подоляну. Деж сказал коротко:
– С завтрашнего дня – им (показывая на меня) – кошерное мясо.
...Я ел на этом приеме творог, мороженое и фрукты. С точки зрения Галахи мое меню было явно сомнительным, ибо и творог, и мороженое, и фрукты сильно отдавали мясом... кошерным мясом, завоеванным мною ценой удачно произнесенного тоста, призванного накормить тысячи еврейских семей.
В ту ночь в том же зале был еще один человек, чувствовавший себя счастливым. Это был президент республики, д-р Петру Гроза. Когда прием завершился и гости повалили в гардероб, он подошел ко мне, расцеловал в обе щеки и сказал:
– Теперь, ваше преосвященство, я намерен у себя дома угостить вас мясом.
Я возразил:
– Вы прекрасно знаете, что это невозможно. (Гроза вырос среди евреев, и ему были в совершенстве известны наши обычаи и законы). Чаю или кофе выпью с удовольствием, а мясо – нет, нельзя.
Гроза засмеялся:
– Не только вас, но и других ортодоксальных раввинов (он хорошо понимал значение слова "ортодоксальный"), которых вы мне назовете, я приглашаю к мясному столу.
И он сделал то, что обещал. Кухня президента была временно эвакуирована, под наблюдением раввина Саула Кахане туда доставили кошерную посуду, и через некоторое время в доме президента Румынии был накрыт прекрасный кошерный стол.
Среди гостей были министр культов Петре Константинеску-Яшь, раввины Г.Гутман и Н.Альперин из Бухареста, Маргулиес из Галаца, Филипп Клейн из Тыргу-Муреша, д-р Дрекслер из Тимишоары, кантор Рафаэль Рувинский и президент Федерации еврейских общин Румынии Исраэль Бакал.
Отсюда
