Отчет о культурных мероприятиях
Nov. 17th, 2007 09:54 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
shenbuvВ прошлый четверг мне удалось побывать аж на трех культурных мероприятиях, причем на одном специально, на втором заодно, а на третьем и вовсе случайно. А в промежутке еще встретила подружку в автобусе, во!
Во-первых, в Иерусалиме проходил Фестиваль уда (это арабская лютня), уже не первый год. Я всегда стараюсь хоть на один концерт выбраться, но не всегда получается. В этом году в программе было сразу несколько симпатичных концертов, в том числе песен Умм Культум и суфийской музыки, все сразу не угрызешь (дорого, а мне же еще беби-ситтеру платить), и я после долгих колебаний выбрала концерт бедуинской музыки в Доме Конфедерации. Купила за неделю до концерта последний билет по Интернету и помыла шею.
А еще получила – видимо, через Союз Писателей, - приглашение в музей Яд ва-Шем (Музей Катастрофы) на чтение Евтушенко "Бабьего Яра". На каковое не пошла бы, конечно, но это было в тот же день, на три часа раньше концерта, к тому же я ни разу не была в Яд ва-Шем, да и любопытно было посмотреть на эту старую проститутку живьем, все же раритет, и я подтвердила, что приду. И не пожалела. Яд ва-Шем великолепен, нечего сказать, только очень далеко от дороги, оказывается, и идти в темноте стремновато. Зал был наполнен, даже в предбаннике выставили большой экран и поставили стулья. Кроме почетных (и весьма) гостей, в зале было несколько литераторов, актер и директор идишского театра Шмулик Агмон и много немолодых и совсем пожилых "русских", как оказалось, специально привезенных на мероприятие. Впрочем, они были полны энтузиазма, и когда мэтр расположился в первых рядах, стали пробираться пожать ему руку, - в том числе те, что сидели рядом со мной. Из писателей я узнала то ли Герцля, то ли Бальфура Хакака (один из них председатель Союза ивритских писателей, другой – председатель иерусалиского отделения; они идентичные близнецы, но различить их очень легко, - один носит часы на правой руке, другой на левой, вот только я все время забываю, кто на какой, к тому же он сидел слишком далеко!) и Рину Левинзон.
Разглядев Евтуха, я поняла, что не пожалею о потраченном времени. Как же у человека на лице отражается род занятий! Каким ты был, таким ты и остался. И в эдаком пиджаке серебряной парчи... В.А. когда-то сказал про Бродского, что его хоть гольем выпусти, - патриций! А этот и в парче - блядь блядью.
Сначала выступали директор Яд ва-Шема, председатель мирового (!) Керен ха-Йесод (это одна из основных организаций по сбору денег для Израиля), зам.премьерминистра Авигдор Либерман (он из Кишинева) и бельгийский миллионер и большой жертвователь Йосеф Кауфман (он сам спасся во время Катастрофы, один из украинского местечка). Был струнный дуэт, потом трио с фортепьяно, играли, естественно, Шостаковича. А потом вышел Евтух. И он отрабатывал программу! Во-первых, говорил он по-английски. Его английский ужасен, но даже не в этом дело! В зале-то в основном сидели русскоязычные! Там, правда, был синхронный перевод, но они этих переводчиков себе не взяли, думая, что он будет говорить по-русски! Естественно, они стали возмущаться, потому что английского они не знают. Евтух, рисуясь и фрондируя, заметил, что там не следовал диктату партии, а здесь не будет следовать диктату публики. Одной нестарой даме, которая сидела передо мной и очень возмущалась, я сказала, не выдержав: "Скажите, а эту поездку ему русскоязычная публика оплатила, или все-таки те, кто сидит в первых рядах и по-русски ни бельмеса? Что Вы хотите от него?" Во-вторых, читая свою отвратительную поэзию по-английски, в один из стихов он вставил имя этого самого Кауфмана! Ну, просто сказка.
А про "Бабий Яр" я не очень понимаю. Стихи-то не такие уж плохие, и ведь действительно в свое время сыграли роль, к тому же действительно вполне анти-антисемитские. Откуда? И зачем совкам нужно было их в 1961 году публиковать?
После этого я поехала на концерт бедуинской музыки. На украшенной бедуинскими тряпочками и подушками небольшой сцене Дома Конфедерации к стеночке были прислонены инструменты настолько музейного вида, что я решила, что это только декорация. Но именно на них играли! Вышли четверо бедуинов в белоснежных галабиях (такие мужские платья) и красных куфиях, во главе с Мухаммедом абу Али Абу-Аджаджем, у которого поверх галабии был накинут светло-коричневый с золотом кафтан, в белом платке. Первый инструмент, "рабаба" (деревянная коробочка с рожками по краям, грифом и одной струной из конского волоса), держит Фаиз Тарабин на этой фотографии:
Второй инструмент был похож на скворечник с присобаченной к нему вешалкой – "сумсумия". Еще один бедуин играл на ступке, настоящей ступке для кофе, разные звуки из которой извлекаются с помощью ударов по стенкам и дну. Это "джурун", называемый еще "приглашающим", - звуки размалываемого кофе считались в пустыне приглашением зайти на огонек. Игравший на джуруне иногда откладывал его и брался за "шубабу" – бедуинскую флейту; при игре на шубабе половина воздуха выходит через флейту, а половина рядом с ней, поэтому звук получается чуть пришепетывающий и мягкий. На дарбуке и на джуруне очень неплохо играл сын-подросток Абу-Аджаджа, тот самый Али, которому он "абу" (отец). А сам Абу-Аджадж играл на уде, который был единственным не аутентичным в их составе инструментом, он только лет тридцать как используется бедуинами. Вся эта компания – из бедуинского поселка Ксайфа в Негеве, они же играют вместе с евреями из ближайшего киббуца в другом ансамблике, а Абу-Аджадж – вообще известный музыкант и пропагандист бедуинской музыки.
Это были полтора часа чистого наслаждения. Довольно простые, ритмичные бедуинские песни с весьма изысканными мелодиями, чистые, совершенно не слащавые и не надрывные голоса, настоящие, живые инструменты, мягкий юмор (и хороший иврит!) Абу-Аджаджа, который объяснял про инструменты и немного переводил тексты. На мой вкус, слишком лаконично, - но там и переводить особенно нечего, песни почти все про любовь да про верблюдов. То есть едет бедуин на верблюде и поет про любовь. Последняя, на бис (так и называется "хлопательная") песня была свадебная.
Публика была в основном еврейская, хотя рядом со мной сидели две по-европейски одетые арабки, которые время от времени переходили на английский, -видимо, эмигрантки с визитом (не удивительно – арабы-христиане сваливают из страны, а особенно с территорий, Рамалла почти вся уже в США).
Арабская музыка не так залезает в кишки, как турецкая, и не такая мудреная, как персидская. Турецкая музыка, - какие-то гены мои тюркские сказываются, что ли, но как-то на концерте я почувствовала, что мне как будто раскрывают грудную клетку и прямо по сердцу водят грязным пальцем. А персидская – однажды на концерте серьезной персидской музыки я подумала, что у меня голова лопнет, такая она была сложная. А арабская – просто мед на душу. Только всегда мало. Даже когда кончается одна из бесконечных арий Умм Культум.
А третьим культурным мероприятием оказался день рождения Наташи Заболотной-Яглом, на который я случайно зашла. И где культурные хозяева поили меня разбавленным фруктовым шнапсом, причитая по поводу моего временного выхода из дружных рядов пьющих и гулящих. На том культурные мероприятия и завершились.
Во-первых, в Иерусалиме проходил Фестиваль уда (это арабская лютня), уже не первый год. Я всегда стараюсь хоть на один концерт выбраться, но не всегда получается. В этом году в программе было сразу несколько симпатичных концертов, в том числе песен Умм Культум и суфийской музыки, все сразу не угрызешь (дорого, а мне же еще беби-ситтеру платить), и я после долгих колебаний выбрала концерт бедуинской музыки в Доме Конфедерации. Купила за неделю до концерта последний билет по Интернету и помыла шею.
А еще получила – видимо, через Союз Писателей, - приглашение в музей Яд ва-Шем (Музей Катастрофы) на чтение Евтушенко "Бабьего Яра". На каковое не пошла бы, конечно, но это было в тот же день, на три часа раньше концерта, к тому же я ни разу не была в Яд ва-Шем, да и любопытно было посмотреть на эту старую проститутку живьем, все же раритет, и я подтвердила, что приду. И не пожалела. Яд ва-Шем великолепен, нечего сказать, только очень далеко от дороги, оказывается, и идти в темноте стремновато. Зал был наполнен, даже в предбаннике выставили большой экран и поставили стулья. Кроме почетных (и весьма) гостей, в зале было несколько литераторов, актер и директор идишского театра Шмулик Агмон и много немолодых и совсем пожилых "русских", как оказалось, специально привезенных на мероприятие. Впрочем, они были полны энтузиазма, и когда мэтр расположился в первых рядах, стали пробираться пожать ему руку, - в том числе те, что сидели рядом со мной. Из писателей я узнала то ли Герцля, то ли Бальфура Хакака (один из них председатель Союза ивритских писателей, другой – председатель иерусалиского отделения; они идентичные близнецы, но различить их очень легко, - один носит часы на правой руке, другой на левой, вот только я все время забываю, кто на какой, к тому же он сидел слишком далеко!) и Рину Левинзон.
Разглядев Евтуха, я поняла, что не пожалею о потраченном времени. Как же у человека на лице отражается род занятий! Каким ты был, таким ты и остался. И в эдаком пиджаке серебряной парчи... В.А. когда-то сказал про Бродского, что его хоть гольем выпусти, - патриций! А этот и в парче - блядь блядью.
Сначала выступали директор Яд ва-Шема, председатель мирового (!) Керен ха-Йесод (это одна из основных организаций по сбору денег для Израиля), зам.премьерминистра Авигдор Либерман (он из Кишинева) и бельгийский миллионер и большой жертвователь Йосеф Кауфман (он сам спасся во время Катастрофы, один из украинского местечка). Был струнный дуэт, потом трио с фортепьяно, играли, естественно, Шостаковича. А потом вышел Евтух. И он отрабатывал программу! Во-первых, говорил он по-английски. Его английский ужасен, но даже не в этом дело! В зале-то в основном сидели русскоязычные! Там, правда, был синхронный перевод, но они этих переводчиков себе не взяли, думая, что он будет говорить по-русски! Естественно, они стали возмущаться, потому что английского они не знают. Евтух, рисуясь и фрондируя, заметил, что там не следовал диктату партии, а здесь не будет следовать диктату публики. Одной нестарой даме, которая сидела передо мной и очень возмущалась, я сказала, не выдержав: "Скажите, а эту поездку ему русскоязычная публика оплатила, или все-таки те, кто сидит в первых рядах и по-русски ни бельмеса? Что Вы хотите от него?" Во-вторых, читая свою отвратительную поэзию по-английски, в один из стихов он вставил имя этого самого Кауфмана! Ну, просто сказка.
А про "Бабий Яр" я не очень понимаю. Стихи-то не такие уж плохие, и ведь действительно в свое время сыграли роль, к тому же действительно вполне анти-антисемитские. Откуда? И зачем совкам нужно было их в 1961 году публиковать?
После этого я поехала на концерт бедуинской музыки. На украшенной бедуинскими тряпочками и подушками небольшой сцене Дома Конфедерации к стеночке были прислонены инструменты настолько музейного вида, что я решила, что это только декорация. Но именно на них играли! Вышли четверо бедуинов в белоснежных галабиях (такие мужские платья) и красных куфиях, во главе с Мухаммедом абу Али Абу-Аджаджем, у которого поверх галабии был накинут светло-коричневый с золотом кафтан, в белом платке. Первый инструмент, "рабаба" (деревянная коробочка с рожками по краям, грифом и одной струной из конского волоса), держит Фаиз Тарабин на этой фотографии:
Второй инструмент был похож на скворечник с присобаченной к нему вешалкой – "сумсумия". Еще один бедуин играл на ступке, настоящей ступке для кофе, разные звуки из которой извлекаются с помощью ударов по стенкам и дну. Это "джурун", называемый еще "приглашающим", - звуки размалываемого кофе считались в пустыне приглашением зайти на огонек. Игравший на джуруне иногда откладывал его и брался за "шубабу" – бедуинскую флейту; при игре на шубабе половина воздуха выходит через флейту, а половина рядом с ней, поэтому звук получается чуть пришепетывающий и мягкий. На дарбуке и на джуруне очень неплохо играл сын-подросток Абу-Аджаджа, тот самый Али, которому он "абу" (отец). А сам Абу-Аджадж играл на уде, который был единственным не аутентичным в их составе инструментом, он только лет тридцать как используется бедуинами. Вся эта компания – из бедуинского поселка Ксайфа в Негеве, они же играют вместе с евреями из ближайшего киббуца в другом ансамблике, а Абу-Аджадж – вообще известный музыкант и пропагандист бедуинской музыки.
Это были полтора часа чистого наслаждения. Довольно простые, ритмичные бедуинские песни с весьма изысканными мелодиями, чистые, совершенно не слащавые и не надрывные голоса, настоящие, живые инструменты, мягкий юмор (и хороший иврит!) Абу-Аджаджа, который объяснял про инструменты и немного переводил тексты. На мой вкус, слишком лаконично, - но там и переводить особенно нечего, песни почти все про любовь да про верблюдов. То есть едет бедуин на верблюде и поет про любовь. Последняя, на бис (так и называется "хлопательная") песня была свадебная.
Публика была в основном еврейская, хотя рядом со мной сидели две по-европейски одетые арабки, которые время от времени переходили на английский, -видимо, эмигрантки с визитом (не удивительно – арабы-христиане сваливают из страны, а особенно с территорий, Рамалла почти вся уже в США).
Арабская музыка не так залезает в кишки, как турецкая, и не такая мудреная, как персидская. Турецкая музыка, - какие-то гены мои тюркские сказываются, что ли, но как-то на концерте я почувствовала, что мне как будто раскрывают грудную клетку и прямо по сердцу водят грязным пальцем. А персидская – однажды на концерте серьезной персидской музыки я подумала, что у меня голова лопнет, такая она была сложная. А арабская – просто мед на душу. Только всегда мало. Даже когда кончается одна из бесконечных арий Умм Культум.
А третьим культурным мероприятием оказался день рождения Наташи Заболотной-Яглом, на который я случайно зашла. И где культурные хозяева поили меня разбавленным фруктовым шнапсом, причитая по поводу моего временного выхода из дружных рядов пьющих и гулящих. На том культурные мероприятия и завершились.
